Модель исследовательского университета:
как создавался миф о Гумбольдте
главное из встречи ФДК с Олегом Морозовым, состоявшейся 12 мая 2017 года
Роман Сехниаидзе: Мы задумали серию встреч, на которых хотим разобрать с разных точек зрения, что представляет собой университет. Сегодня речь пойдет о «гумбольдтовском университете». Говорят о нем часто, но возникает такое ощущение, что этим понятием оперируют произвольно. Кажется, что о нем всем всё известно, но потом выясняется, что под «гумбольдтовским университетом» понимают совершенно разные вещи. Нередко случается и так, что это понятие используют в риторических целях. И вот для того, чтобы все-таки выяснить, что же такое «гумбольдтовский университет», мы решили сделать экскурс в историю и позвали Вас. Первый вопрос к Вам как историку: каким был Ваш академический путь, и как Вы пришли к этой теме?

Олег Морозов: Спасибо за то, что в пятницу вечером выманили меня поговорить о прекрасном. Это здорово. Сначала несколько фактов из биографии. В 2012 году я окончил факультет иностранных языков МГУ имени М. В. Ломоносова, получив специальность переводчика английского и немецкого языков. В 2014 году я стал выпускником магистерской программы НИУ ВШЭ «История знания в сравнительной перспективе». С 2013 года я работаю в Вышке — в Центре университетских исследований ИГИТИ имени А. В. Полетаева и Школе исторических наук. Мой профиль — сравнительная история Германии и России. Кандидатскую диссертацию защищал по юбилеям германских и российских университетов начала ХХ века. Меня также интересуют механизмы конструирования прошлого, история идентичности, политика памяти. Как видите, занимаюсь я не только историей высшего образования. Просто в моей диссертации история университетов вертится вокруг того, как накануне Первой мировой войны академический мир готовил и праздновал свои юбилеи. Юбилей — это прежде всего праздник, а что такое праздник? Это механизм конструирования прошлого, помогающий университетским людям — студентам, профессорам, администраторам — почувствовать себя частью общей истории. Так вышло, что мое исследование оказалось на пересечении, с одной стороны, истории университетов, а с другой — истории групповой идентичности и политики памяти.

О «гумбольдтовском мифе» я узнал случайно. В 2013 году я приехал в Берлин по диссертационным делам и познакомился с Хайнц-Элмаром Тенортом, замечательным специалистом в истории немецкого образования. До недавнего времени он возглавлял Институт воспитательных и образовательных наук (Institut für Erziehungswissenschaften) в Берлинском университете. Сейчас ушел на пенсию. Кроме того, он главный редактор и один из авторов большой юбилейной истории Берлинского университета. Тенорт объяснил мне, что такое «гумбольдтовский миф». Признаюсь, тема очень заинтересовала. Я стал копать и докопался в итоге до препринта, который был опубликован в 2016 году на английском языке в HSE Working Papers (серия «Humanities») на сайте Вышки. В конце 2017 года на основе препринта должна выйти статья в «Диалоге со временем».

Теперь к Гумбольдту. Тема, которую мы сегодня хотим обсудить, на мой взгляд, захватывающая, но сложная. Вы правильно сказали, что все чувствуют себя в ней специалистами. Понятиями типа «классический университет», «гумбольдтовский университет», «гумбольдтовская модель» или «германская модель» (они все практически идентичны) сыпят сегодня все — от маститых ученых до дилетантов. К примеру, мы с коллегами в Центре университетских исследований уже несколько лет интервьюируем российских профессоров, собирая их воспоминания об университетах 1980−2000-х годов. Как только им задаешь общие вопросы о том, что представлял из себя университет в позднем СССР и изменился ли он сегодня, все тотчас пускаются в пространные рассуждения о «классическом университете», повторяя все время имя Гумбольдта. То есть про «гумбольдтовскую модель» все слышали, и если бы сейчас я перечислил ее основные принципы, я бы ни для кого Америки не открыл. [1] Поэтому, чтобы наша дискуссия не растеклась в разные стороны, я вкратце намечу узловые проблемы, на которых я предлагаю сегодня сфокусироваться.
Главная идея в этом перечне — создать такой университет, где бы органично соединялись образование и наука; где студент мог бы одновременно учиться и проверять выученное на практике; где преподаватель мог бы не только читать лекции и вести семинары, но и работать в лабораториях и институтах: писать книги, смешивать вещества, выращивать растения, наблюдать за звездами.
Начну не с персоналии Гумбольдта, а с того, что представляет из себя якобы созданная им модель и какие претензии к ней предъявляют историки. Саму модель принято объяснять по-разному. Наиболее популярная версия выглядит следующим образом. В первой декаде XIX века знаменитый немецкий дипломат, филолог и философ Вильгельм фон Гумбольдт сформулировал перечень новых идей, перевернувших все прежние представления о том, что должно из себя представлять высшее образование. Главная идея в этом перечне — создать такой университет, где бы органично соединялись образование и наука; где студент мог бы одновременно учиться и проверять выученное на практике; где преподаватель мог бы не только читать лекции и вести семинары, но и работать в лабораториях и институтах: писать книги, смешивать вещества, выращивать растения, наблюдать за звездами. Иными словами, «гумбольдтовская модель» — это модель исследовательского университета, где параллельно с учебой непрерывно развивается научное творчество или, как писал сам Гумбольдт, «возделывается наука». В этом, по мысли Гумбольдта, университет должен принципиально отличаться от школы, где ученик получает готовое знание в упрощенной форме, не понимая при этом, как оно добывается.

Почему употребляется слово «модель»? Согласно все той же популярной версии, Гумбольдт реализовал свои революционные идеи на практике, внедрив их в Берлинский университет, основанный якобы им в 1810 году. Сразу же после своего основания этот университет становится, во-первых, новым словом в истории высшего образования, а во-вторых, образцом для подражания — моделью — в немецкоязычной Европе и во многих других странах, включая Соединенные Штаты Америки. Кстати, Митчелл Эш, текст которого мы читали к сегодняшнему дню, не согласен с тем, что американские университеты брали на вооружение «гумбольдтовскую модель», но не будем забегать вперед.
[2]
главная библиотека университета Гумбольдта
История появления «гумбольдтовской модели», которую я сейчас вкратце пересказал, очень похожа на красивую легенду с великим героем и счастливым финалом. Историков такие легенды всегда настораживают. Посудите сами: есть Вильгельм фон Гумбольдт, однажды перевернувший все теорию и практику высшего образования; основанный якобы им в 1810 году университет стал настолько успешным, что впоследствии о немецком опыте организации университетов заговорил весь мир. Звучит красиво. В ХХ столетии эту идею поддерживали и развивали многие известные люди, ставшие сегодня классиками в своих дисциплинах, например, Карл Ясперс, Гельмут Шельски, Юрген Хабермас и другие. В конце ХХ века историки решили проверить на практике «гумбольдтовскую модель», равно как и историю ее появления. Обнаружилось несколько любопытных нестыковок.
Например, ему (Гумбольдту) часто ставят в заслугу изобретение семинаров — знакомой нам формы занятий, когда студенты вместе с преподавателем анализируют какую-то сравнительно узкую проблему на основе пройденного материала. В Берлинском университете семинары были. <…> Однако Берлинский университет был не первым, где были введены семинары. Почти на полвека раньше они появились в Йенском и Галльском университетах.
Во-первых, идеи, которые Гумбольдт якобы внедрял в своем новом университете в 1810 году, в частности упомянутое мной объединение образования с наукой, были впервые сформулированы не в начале XIX века, а гораздо раньше. Гумбольдт автором этих идей не был. Если так, то в чем тогда заключается его заслуга перед университетами? Хороший вопрос. Во-вторых, никаких новых форм преподавания или обучения в Берлинском университете введено не было. Ни одна из идей, приписываемых Гумбольдту, так и не была реализована до конца. Например, ему часто ставят в заслугу изобретение семинаров — знакомой нам формы занятий, когда студенты вместе с преподавателем анализируют какую-то сравнительно узкую проблему на основе пройденного материала. В Берлинском университете семинары были. Например, хорошо известный сидящим здесь историкам Леопольд фон Ранке очень много сделал для того, чтобы семинарские занятия прижились у берлинских студентов исторического направления. Однако Берлинский университет был не первым, где были введены семинары. Почти на полвека раньше они появились в Йенском и Галльском университетах. До семинаров образование в университетах состояло, в основном, из лекций.
Сергей Машуков: Точнее, практически весь процесс обучения — это лекции и домашняя работа.

О.М: Именно. В-третьих, давайте спросим себя, а какие университеты и впрямь заимствовали «гумбольдтовскую модель»? Если мы говорим, что она в течение XIX—XX вв.еков покорила весь мир, значит должны быть свидетельства того, как университеты других немецких земель и стран пытались внедрить её у себя. Таких свидетельств мы, увы, в течение XIX и начала ХХ века либо вообще не находим, либо находим, но без всякой ссылки на Гумбольдта. Кроме того, взглянув на праздничные речи и лекции немецких ректоров, деканов и профессоров за пределами Берлина, мы обнаружим, что до начала Первой мировой войны никто не упоминал Гумбольдта ни в качестве основателя Берлинского университета, ни в качестве автора какой-нибудь модели или первооткрывателя чего бы то ни было. В лучшем случае Гумбольдт фигурировал в текстах юбилейных историй Берлинского университета как один из сооснователей наряду со Шлейермахером, Фихте и другими. Не более того.

Это не значит, что единства науки и образования никогда в теории не существовало. Оно было. В теории. О таком единстве говорили часто, только вот с Гумбольдтом эту идею никто не отождествлял. Думаю, перенесись мы сейчас в XIX век и спроси у тамошних обывателей что-нибудь о «гумбольдтовской модели» или «гумбольдтовском университете», нас бы скорее всего не поняли. В 1980-е годы историков все чаще начинают грызть сомнения, был ли Гумбольдт автором новой модели исследовательского университета и была ли эта модель хотя бы где-нибудь воспроизведена на практике. Поначалу эти сомнения высказываются очень осторожно. Специальных статей на эту тему не выходит. Однако то тут, то там проскальзывают проговорки, мол, по всей видимости, Гумбольдт имеет очень опосредованное отношение к исследовательскому университету.

В ноябре 1995 года в Университете имени Джона Хопкинса (США) собирается конференция, куда приглашены исследователи и чиновники высшего образования. В числе организаторов — Митчелл Эш, профессор, замечательный специалист по американским и европейским университетам. На данный момент он живет и работает в Вене. В 1997 году по итогам конференции он с коллегами издал сборник статей на английском языке. [3] Потом сборник перевели на немецкий, слегка изменив название — добавив словосочетание «гумбольдтовский миф» (Mythos Humboldt). [4] Это понятие Эша. Он ввел его во вступительной статье к англоязычному изданию. В сборнике давно мучивший всех вопрос был поставлен ребром — существовала ли «гумбольдтовская модель» когда-нибудь на практике или это был просто набор абстрактных идей, не имевших ничего общего с реальностью?

С.М: Под реальностью мы понимаем конкретное авторство идей?

О.М: В том числе, но на первое место я бы поставил существовавшие в немецкоязычной Европе образовательные практики, зафиксированные в университетском делопроизводстве, учебных планах, расписаниях и так далее. Эш и другие авторы сборника пришли к однозначному выводу: «гумбольдтовская модель» в её идеальном варианте есть ни что иное, как конструкция, которая никогда не была полностью воплощена в жизнь. Какое отношение к этой конструкции имеет Гумбольдт, пишут они, надо еще разобраться.

Проходит еще несколько лет. В начале 2000-х годов историк из Фрайбурга-в-Брайсгау, профессор Сильвия Палетшек, пишет о Берлинском университете статью [5], где задает те же вопросы, что и Эш. Только вместо «гумбольдтовского мифа» она использует собственное понятие — «изобретение Гумбольдта» («Erfindung von Humboldt»), отсылая нас таким образом к Эрику Хобсбауму и его знаменитой теории изобретенных традиций. Уже само это понятие много говорит о выводах Палетшек. Еще через некоторое время она публикует новую статью [6] с объяснением, где и как зародились стереотипы о том, что Берлинский университет стал поворотным моментом в истории высшего образования. Вслед за Эшем и Палетшек на ту же тему начинают писать и другие историки — Марк Шаленберг, Дитер Лангевише, Хайнс-Элмар Тенорт. Это все очень крупные фигуры в современной немецкой истории высшего образования, да и немецкой истории вообще. Лангевише, например, общепризнанный в мире специалист по истории немецкой национальной идентичности. Написал много книг по политической истории Германии в XIX веке. Тенорт [7], ко всему прочему, — блестящий историк научных дисциплин и немецкого среднего образования. Кто-то из этих специалистов принял доводы Эша и Палетшек, кто-то — не до конца. Не будем сейчас на этом задерживаться, это очень долгий и специальный разговор.

Поставленная Эшем и его коллегами проблема порождает новые вопросы. Например, если «гумбольдтовской модели» никогда не было в реальности, то когда же возник миф о том, что Берлинский университет стал, благодаря теоретическим находкам Гумбольдта, моделью исследовательского университета, на который равнялся весь мир? Палетшек приходит к выводу, что это случилось в 1910 году, когда Берлинский университет с помпой праздновал свой 100-летний юбилей. Здесь я не до конца с ней согласен. Потом, если будет желание, мы можем поговорить об этом подробнее.

Что мы видим? В 2000-е годы немецкие историки интенсивно дискутировали о «гумбольдтовской модели», пытаясь понять, откуда произошли и куда идут современные университеты. [8] Пик дискуссии пришелся на 2010 год, когда Берлинский университет праздновал свое 200-летие. Пресса негодовала: историки, журналисты, публицисты, чиновники, не считавшие Гумбольдта героем своего романа, заранее предостерегали Берлинский университет от чрезмерного возвеличивания одного из своих основателей. От Гумбольдта за ХХ век все устали. Оно и понятно. Потом разговоры стали потихоньку стихать. По крайней мере, сейчас в немецкой академической среде писать о Гумбольдте стали меньше. В России западные публикации никакого отклика не получили. Отчасти, наверное, из-за языка (все-таки немецкий знают не все); отчасти из-за ограниченного доступа к научной литературе: несмотря на всевозможные онлайн-подписки, западных коллег мы читаем мало и плохо, за новинками не следим, а зря. Наконец, для некоторых признание того факта, что Гумбольдт не сделал в истории высшего образования ничего значительного, может означать крушение привычного мировоззрения — сложившегося канона, с помощью которого эти некоторые объясняют себе причины и закономерности развития университетов в Новое и Новейшее время. Страх потерять прежние шаблоны заставляет людей не замечать меняющихся в исследовательской литературе трендов, не дает им идти в ногу со временем.
«Гумбольдтовский университет» или «гумбольдтовская модель» — это абстрактное понятие, никогда в полной мере не существовавшее в университетской практике преподавания и обучения; изобретенное в начале ХХ века и развивавшееся вплоть до конца 1990-х годов, пока немецкие историки не начали его переосмысливать.
Итак, с моей точки зрения, «гумбольдтовский университет» или «гумбольдтовская модель» — это абстрактное понятие, никогда в полной мере не существовавшее в университетской практике преподавания и обучения; изобретенное в начале ХХ века и развивавшееся вплоть до конца 1990-х годов, пока немецкие историки не начали его переосмысливать.

Р.С: Но несмотря на эту критику, связка «гумбольдтский университет» все еще используется в дискуссиях. Почему?

О.М: Наверное, по той же причине, по которой многие в России считают, что Московский университет обязан своим появлением Михаилу Ломоносову, а Александр Невский спас Новгород и Псков от экспансии рыцарей-крестоносцев, а Советский Союз вступил во Вторую мировую войну в 1941 году. С одной стороны, существует наука, которая ставит и изучает проблемы профессионально, опираясь на установленные в академической среде конвенции, а с другой — набор общепринятых стереотипов, разделяемых подчас не только далекими от темы обывателями, но и учеными с громкими титулами. В первом случае мы вынуждены все подвергать разумному сомнению, во втором — верить на слово, не задавая вопросов. В случае с «гумбольдтовской моделью» университетские люди сами напортачили. История европейских высших учебных заведений вплоть до 1970-х годов развивалась, в основном, благодаря юбилеям. Все книги, сборники и статьи, за редкими исключениями, были приурочены к праздникам, что сильно мешало студентам и профессорам обстоятельно и беспристрастно изучать самих себя. Праздник — плохой повод для занятия наукой, где исследователю приходится день за днем отвечать на массу сложных и неудобных вопросов. Я думаю, «гумбольдтовский миф» появился и стал таким популярным из-за отсутствия у университетских людей эффективных механизмов саморефлексии. Мы все привыкли думать, что университеты, будучи интеллектуальными центрами, развиваются куда более рационально и логично, чем другие сообщества. Это не так. В университете действуют те же самые правила социальной организации, что и в других корпорациях, ведомствах и коллективах. Есть свои мифы и традиции, опирающиеся на искусственно сконструированные сюжеты. Трудно убедить людей, что в основе таких сюжетов, как правило, лежит пустота.

«Гумбольдтовский миф» чрезвычайно многослоен. То, о чем я говорил до сих пор , — это только один слой, наверное самый важный, но есть и другие. Например, само основание Берлинского университета в 1810 году. Если разобраться, Гумбольдт имел опосредованное отношение к этой истории. Примерно такое же, какое Ломоносов — к основанию Московского университета. Гумбольдт несколько лет проработал дипломатом в Риме. Когда Италию оккупировали французы, он, по предложению своего друга, графа Александра цу Донна-Шлобиттен, переехал в 1809 году в Берлин, возглавив секцию науки и образования в Министерстве внутренних дел Пруссии. Как глава секции, он должен был курировать открытие нового университета, которое на тот момент уже шло полным ходом. Идея создать университет в прусской столице Гумбольдта очень воодушевила. Он сделал немало для урегулирования финансовых проблем и рекрутинга будущих профессоров. Однако к тому моменту, как университет открылся, Гумбольдт лишился своего поста в Министерстве и покинул королевский двор. Он не приехал даже на церемонию открытия, к слову, очень скромную и почти не замеченную современниками. Можем ли мы сказать после этого, что Берлинский университет основан Гумбольдтом? Разумеется, нет, потому что Гумбольдт не единственный герой этой истории. Разговоры об открытии университета в Берлине начались еще в конце XVIII века. К созданию университета приложили руку и Шлейермахер, и Фихте, и, кстати, младший брат Вильгельма Александр фон Гумбольдт. Недаром в 1949 году немецкие социалисты переименовали университет в честь обоих братьев. По-русски полное название университета правильно звучит так: «Берлинский университет имени братьев Гумбольдтов». Не совсем точный перевод с немецкого, но пока это лучшее, что можно придумать.

С.М: То есть в «гумбольдтовском мифе» есть две составляющие: первая — Гумбольдт как автор новой модели высшего образования, а вторая — степень соответствия этой модели реальным практикам. И мы обнаруживаем, что и то, и другое не соответствует фактам. Но мы ведь при этом понимаем одно и то же, когда говорим о «гумбольдтовском университете»: единство исследования и преподавания, автономию университета, стремление к научному дискурсу. Этот концепт в принципе дает нам достаточно много. Так ли важно, имел ли Гумбольдт отношение к этому концепту или нет? Мы можем, согласившись с тем, что эта концепция была сконструирована после смерти Гумбольдта и затем использовать её дальше?

О.М: Как отвлеченный идеал, образец для подражания — да, можем, но меня как историка волнует, насколько университеты в действительности этому идеалу соответствовали. Увы, на практике идеалам следовать трудно, поэтому они дают нам очень мало знаний о реальном мире вокруг нас. Мне бы тоже хотелось, чтобы «гумбольдтовский университет» восторжествовал повсюду: автономия, единство образования и науки, свобода преподавания и обучения. Разве это плохо? Совсем нет. Звучит красиво, но как это осуществить? Я, кстати, не уверен, что Гумбольдт был фанатом университетской автономии. Во всяком случае, его тексты говорят об обратном. Еще об этом поговорим. А вот кто впервые сформулировал идеал исследовательского университета, боюсь мы никогда не узнаем. Уверен, что авторов будет больше одного и все это произошло не за один год, а складывалось десятилетиями. Например, многое из того, о чем пишет Гумбольдт в начале XIX века, уже было реализовано в нескольких других германских университетах в предыдущем столетии. Джеймс Кобб в 1988 году защитил очень интересную диссертацию [9], проанализировав, как в Новое время реформировали университеты за пределами Пруссии. Об этом исследовании сегодня мало кто помнит, а между тем оно наглядно показывает, что инновации в высшем образовании появились задолго до 1810 года.

Р.С: Давайте теперь перейдем к тому, как складывался «гумбольдтовский миф».
Нет такой статьи или монографии о «гумбольдтовской модели», где бы не упоминался этот текст. Если бы его в одно прекрасное время не нашли, о вкладе Гумбольдта в развитие университетов вообще бы никто не знал.
О.М: Предлагаю всем обратиться к тексту, который мы прочли перед сегодняшней встречей. Это небольшая заметка под названием «О внутренней и внешней организации высших научных учреждений в Берлине» [10]. Она насчитывает всего десять страниц и обрывается на подзаголовке «Об академии». Строго говоря, это единственный текст, на который опирается «гумбольдтовский миф». С его помощью паре немецких ученых, Фридриху Паульсену и Эдуарду Шпрангеру, в начале ХХ века удалось связать идеи исследовательского университета с именем Вильгельма фон Гумбольдта и представить основанный при его содействии Берлинский университет в качестве поворотного момента в истории высшего образования. Нет такой статьи или монографии о «гумбольдтовской модели», где бы не упоминался этот текст. Если бы его в одно прекрасное время не нашли, о вкладе Гумбольдта в развитие университетов вообще бы никто не знал. В некоторых русскоязычных переводах его лукаво величают «меморандумом». Пафосно, но неточно. У русскоговорящего при слове «меморандум» сразу возникают ассоциации с дипломатией. В переводе с немецкого «Memorandum» — это докладная записка. Ничего серьезного и возвышенного тут нет. Кому она адресована и в чем ее целеполагание, непонятно. Весь XIX век эта записка пролежала в архиве Прусской академии наук, пока в 1896 году ее не обнаружил историк Бруно Гебхарт, долго изучавший биографию Гумбольдта и опубликовавший о своем герое целый двухтомник. В конце XIX века начинается масштабная подготовка к 200-летнему юбилею Прусской академии наук. С этим праздником связано издание самого грандиозного собрания сочинений Гумбольдта за все время — 17 томов. Издатели собрали практически все: переписку Гумбольдта, его поэзию, работы по филологии, истории, эстетике и многим другим научным отраслям. Есть там и знаменитый трактат «Идеи к опыту, определяющему границы деятельности государства» («Ideen zu Einem Versuch die Grenzen der Wirksamkeit des Staates zu bestimmen»). Он был опубликован целиком только после смерти Гумбольдта, однако благодаря этой работе немецкий филолог был известен европейцам еще и как сильный политический философ либеральных взглядов, много взявший у немецких просветителей. О записке про высшие научные учреждения никто до 1896 года не знал. О политическом трактате и работах по филологии знали если не все, то многие.

Представляете, что открытие записки означало для немецких интеллектуалов начала ХХ века? Кто из них до этого вообще думал о Гумбольдте как теоретике образования? Филолог, чиновник, дипломат — без проблем, но университеты… Некоторые, видимо, открыли для себя Гумбольдта с новой стороны. Отныне его записку цитируют все чаще. Прочитав работы немецкого философа и историка образования Фридриха Паульсена, изданные им в начале ХХ века с интервалом в несколько лет, вы легко увидите, как он в каждой новой книге уделяет Гумбольдту и Берлинскому университету все больше внимания.

Р.С: То есть в данном случае все это проходило в рамках поиска какого-то героического начала среди ученых? Или были еще какие-то задачи у этого мифа?

О.М: Хороший вопрос. Упомянутый мной Дитер Лангевише видел в «гумбольдтовском мифе» национально-политическую подоплеку. [11] Если считать, что миф появился благодаря 100-летнему юбилею Берлинского университета, то есть в 1910 году (за четыре года до Первой мировой войны), можно подумать, что Гумбольдт и его университет были для немцев символами превосходства их академических ценностей и, соответственно, немецкой культуры в целом. О культурном доминировании накануне и во время войны писали все интеллектуалы — немцы, британцы, французы, русские. Был ли Гумбольдт хотя бы каплей в море всей этой военной пропаганды, унесшей жизни десятков миллионов людей? Не готов пока однозначно ответить на данный вопрос. Как я сказал раньше, я не вижу прямой связи между юбилеем 1910 года и рождением «гумбольдтовского мифа». Без этой связи, конструкция Лангевише рассыпается. Но этот вопрос еще надо изучить поглубже. Перепроверить кое-какие источники.

В этом мифе может быть и еще одна подоплека, только на этот раз речь идет исключительно о высшем образовании. Дело в том, что в конце ХХ века для прусских университетов в Германской империи наступили не самые счастливые времена. Прусский министр образования и науки Фридрих Альтхоф взялся за интенсивное реформирование высших учебных заведений. Альтхоф не был сторонником объединять образование с исследовательской работой. Сосуществование учебы и науки он считал контрпродуктивным, поэтому всячески способствовал появлению новых исследовательских центров под эгидой государства. Научное общество имени кайзера Вильгельма (ныне — Общество научных исследований имени Макса Планка) и многие другие учреждения появились при поддержке Альтхофа. В университетах число институтов и центров, конечно, тоже росло. Рекрутирование новых сотрудников было поставлено под контроль министерства. Кроме того, Альтхоф нарушил многовековую монополию университетов присваивать ученые степени, даровав это право высшим техническим школам. В этой связи можно предположить, что Гумбольдт, как символ прежней системы, где университетам принадлежало безоговорочное лидерство, был по душе многим противникам Альтхофа, не желавшим мириться с уменьшением былых привилегий университетов. Поэтому я не удивлюсь, если окажется, что кто-то из профессоров прусских университетов начала ХХ века видел в Гумбольдте символического защитника от наступающих перемен. Сегодня о Гумбольдте тоже принято писать как о…

Р.С: Как у Митчелла Эша — противопоставление американизации.

О.М: Да, именно: болонизация — американизации — глобализация, а «гумбольдтовский университет» — альтернатива надвигающемуся кошмару. О «болонской системе», точнее Едином пространстве высшего образования (ЕПВО), нужно говорить отдельно, я бы не хотел сейчас заходить в эти дебри. Но если в общих чертах, то основные постулаты «болонской системы» нисколько не противоречат тому, каким Гумбольдт хотел видеть идеальный университет. По крайней мере, свобода преподавания и обучения, равно как и соединение образования с научными исследованиями, в «болонской системе» есть.

С.М: Скажите, а все же где проходит демаркация между «болонской системой» и «гумбольдтовской моделью»?

О.М: Приведу один пример. «Гумбольдтовскую модель» часто хвалят за то, что в ней университетам предоставлена очень широкая автономия. Противники «болонской системы» утверждают, что она эту автономию подрывает, заставляя университеты играть по коммерческим правилам. Спрашивается, а что Гумбольдт писал об университетской автономии? Открываем его записку «О внутренней и внешней организации высших научных учреждений в Берлине». Читаем и вдруг видим, что Гумбольдт сторонником университетской автономии никогда не был.

Р.С: При этом, если я правильно понимаю, в записке он говорит о широкой независимости университета во внутренних делах.

Участник: В тексте есть очевидные противоречия. Например, когда Гумбольдт говорит, что государство не должно вмешиваться в жизнь университета, но одновременно университет должен полностью зависеть от государства. Это как вообще возможно?

О.М: Противоречие есть, вы правы. Но Гумбольдт у себя в записке имеет в виду очень конкретную вещь. Начну издалека. Все дело в том, что Гумбольдт никогда не заканчивал университетов. Он какое-то время учился в «Виадрине» — университете во Франкфурте-на-Одере, потом переехал в Гёттинген, проучился там какое-то время и снова уехал. За все это время он пробыл студентом не более четырех семестров. Будучи очень богатым человеком благодродного происхождения, он получил образование на дому, как было принято в дворянской среде в Новое время. В университетах же он столкнулся с рядом неприятных для себя вещей, включая дисциплину, иерархию, лицемерие, антисемитизм (который он, в отличие от многих своих современников, не принимал) и так далее. В письмах своей жене Катарине он очень неодобрительно высказывался и о профессуре — называл ее закрытой корпорацией, где процветает местничество, кумовство и прочие деструктивные идеи.

Как с этим согласуется автономия? Очень просто. Если университет автономен, то бал в нем правят профессора — ученое сословие. Они выбирают из своих рядов ректоров и деканов, они контролируют финансы, они решают, кто придет на кафедру, а кто нет. Гумбольдт, насмотревшись на профессоров за годы своей учебы, понял, что этим людям доверять управление университетами нельзя. Свободы от них не дождешься. Пусть уж лучше высшим образованием занимаются профессиональные чиновники. Поэтому в своей записке он написал, что рекрутирование новых работников и распределение финансовых потоков должно быть отдано в руки государству. Вы спросите, а разве возможно, чтобы автономия университета сохранялась при условии, что финансы и кадровая политика контролируются извне? По Гумбольдту — да, так как он был сторонником концепции просвещенного государства и видел в нем не ограничителя гражданских свобод, а их защитника.

Участник: Вы имеете в виду статью «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?»

О.М: Да, знаменитая статья Канта в журнале «Берлинише монатсшрифт». Гумбольдт не только читал этот журнал, но и публиковался в нем. Канта он знал очень хорошо. В своем трактате по политической философии он взял у Канта несколько идей, включая идеализм по отношению к просвещенным чиновникам и монархам.

Р.С: Кстати, в сегодняшних дискуссиях, когда апеллируют к Гумбольдту, под автономией иногда понимают именно независимость от университетской бюрократии.

О.М: В записке вы это встретите. Правда, там это представлено в несколько завуалированной форме. Я точно помню, что там используется понятие «свободный дух», и под свободным духом он, видимо, понимает свободу в целом: свободу творчества, свободу высказываний и т. д. То есть в том широком значении, в каком слово «дух» понимался в XIX веке в немецкой философии.

Участник: Эш в своей статье указывает на использование «гумбольдтовского мифа» еще и в том контексте, что многие университеты Европы хотят стать менее зависимыми от государственного финансирования. И раз уж мы начали реконструировать настоящую позицию Гумбольдта, то не лишним будет сказать, что всех этих процессов не было в XIX веке.

О.М: Государственное финансирование было. По крайней мере, германским университетам без него пришлось бы туго. Все крупные праздники в университетах XIX — начала ХХ века, включая 100-летние годовщины, проходили на деньги из государственной казны.

Р.С: Интересно, что Гумбольдт рассматривает в качестве сердцевины университета — филологический факультет. Почему?

О.М: Идея, что главной дисциплиной в образовании должна быть филология, опять же не принадлежит Гумбольдту, он в данном случае ее повторяет вслед за неогуманистами. Неогуманисты, в числе которых был и друг Гумбольдта Вольф, были, в основном, филологами-классиками. Они считали, что через изучение классических языков и античной культуры человеку будет легче постичь национальную культуру. Поэтому не стоит удивляться, что в конце XVIII — начале XIX века филология воспринимается многими как самая важная часть образования.

Участник: Филология кажется не очень подходящей на роль выразителя единства преподавания и науки. На эту роль, наверное, куда лучше подойдет естественнонаучная дисциплина, в которой это единство очевидно…

О.М: Вы знаете, тут мы вступаем на очень зыбкую почву, потому что Гумбольдт ничего не писал о естественных науках. Я еще раз хочу подчеркнуть, что вся так называемая философия образования Гумбольдта — это десять страничек из его заметки «О внутренней и внешней организации высших научных учреждений в Берлине». Я бы вообще не стал рассматривать Гумбольдта как философа образования. Он создал, конечно, очень интересный и важный текст, но там, как я уже говорил, нет ни одной новаторской идеи. Научное значение этого текста слишком мало.

С.М: Если немного уходить от исторического вопроса, как Вам кажется, что нам вообще стоит делать с этим мифом? Делать его каким-то другим концептом, говорить о псевдогумбольдтовском университете? Почему бы нам не пользоваться концептом, который сам по себе очень удобен для объяснения многих идеалов, к которым мы стремимся.
Этот миф, безусловно, удобен, если мы говорим об идеалах. Но если мы ставим своей задачей написать профессиональную историю высшего образования в Германии со всеми её достоинствами и недостатками, то тогда эта модель совершенно нам не подходит, потому что нет никакого германского или «гумбольдтовского» университета. Есть несколько десятков германских университетов и все они очень разные.
О.М: Этот миф, безусловно, удобен, если мы говорим об идеалах. Но если мы ставим своей задачей написать профессиональную историю высшего образования в Германии со всеми её достоинствами и недостатками, то тогда эта модель совершенно нам не подходит, потому что нет никакого германского или «гумбольдтовского» университета. Есть несколько десятков германских университетов и все они очень разные. «Гумбольдтовский миф» сыграл с этими университетами злую шутку — поставил знак равенства между столичным университетом в Берлине и остальной Германией. А что было в других университетах — в Йене, Фрайбурге, Грайфсвальде, Мюнхене, Гисене, Бреслау и много где еще? Эти университеты воплотили у себя «гумбольдтовскую модель» — создали исследовательский университет, добились свободы преподавания и обучения? В какой степени? В этой связи я не очень понимаю, что именно «гумбольдтовский миф» объясняет. Его заслугу я вижу только в том, что перед нами сегодня встает очень много вопросов, на которые нам еще предстоит дать ответы. И процесс поиска этих ответов будет, безусловно, очень интересным.
читайте также
Олег Морозов
Историк, специалист по истории университетов. Окончил аспирантуру Истфака НИУ ВШЭ; младший научный сотрудник ИГИТИ.
Основными принципами "гумбольдтовской модели" университета философы и социологи образования считают: 1) свободу преподавания и обучения; 2) единство преподавания и исследования; 3) единство гуманитарных и естественных наук; 4) образование через науку.
Эш М. Бакалавр чего, магистр кого? "Гумбольдтовский миф" и исторические трансформации высшего образования в немецкоязычной Европе и США // Новое литературное обозрение. 2013. № 4(122). С. 59-83.
German Universities Past and Future: Crisis or Renewal? / M. Ash (ed.). Providence: Berghahn Books, 1997. 288 p.
Mythos Humboldt. Vergangenheit und Zukunft der deutschen Universitäten / M. Ash (Hg.). Wien; Köln; Weimar: Böhlau, 1999. 268 S.
Paletschek S. Verbreitete sich ein «Humboldtsches Modell» an den deutschen Universitäten im 19. Jahrhundert? // Humboldt International. Der Export des deutschen Universitätsmodells im 19. und 20. Jahrhunderts / R. C. Schwinges (Hg.). Basel: Schwabe, 2001. S. 75-104.
Paletschek S. The Invention of Humboldt and the Impact of National Socialism. The German University Idea in the First Half of the Twentieth Century // Science in the Third Reich / M. Szöllösi-Janze (Hg.). Oxford: Berg, 2001. P. 37-58; Idem. Die Erfindung der Humboldtschen Universität. Die Konstruktion der deutschen Universitätsidee in der ersten Hälfte des 20. Jahrhunderts // Historische Anthropologie. 2002. Bd. 10. S. 183-205.
Langewiesche D. Die «Humboldtsche Universität» als nationaler Mythos. Zum Selbstbild der deutschen Universitäten in ihren Rektoratsreden im Kaiserreich und in der Weimarer Republik // Historische Zeitschrift. 2010. Bd. 290. S. 53-91; Tenorth H.-E. Wilhelm von Humboldts (1767–1835) Universitätskonzept und die Reform in Berlin – eine Tradition jenseits des Mythos // Zeitschrift für Germanistik. 2010. Nr. 20. H. 1. S. 15-28; Idem. Mythos Humboldt. Eine Notiz zu Funktion und Geltung der großen Erzählung über die Tradition der deutschen Universität // Intuition und Institution. Kursbuch Bredekamp / C. Behrmann, S. Trinks, M. Bruhn (Hgg.). Berlin: Akademie, 2012. S. 69-80; Idem. Mythos Universität. Die erstaunliche Aktualität einer Idee und die resistente Realität von Universitäten // Ideen und Realitäten von Universitäten / M. F. Buck, M. Kabaum (Hgg.). Frankfurt a. M.: Peter Lang, 2013. S. 15-33; Idem. The University of Berlin: A Foundation between Defeat and Crisis, Philosophy and Politics // International Journal for the Historiography of Education. 2014. Bd. 4. H. 1. S. 11-28.
Ash M. Humboldt the Undead: Multiple Uses of 'Humboldt' and his 'Death' in The 'Bologna' Era // The Humboldtian Tradition: Origins and Legacies / P. Josephson, T. Karlsohn, J. Östling (Hgg.). Leiden: Brill, 2014. P. 81-96.
«The Forgotten Reforms: Non-Prussian Universities»
«Über die innere und äussere Organisation der höheren wissenschaftlichen Anstalten in Berlin»
Langewiesche D. Die «Humboldtsche Universität» als nationaler Mythos. Zum Selbstbild der deutschen Universitäten in ihren Rektoratsreden im Kaiserreich und in der Weimarer Republik // Historische Zeitschrift. 2010. Bd. 290. S. 53-91.